Работа над ошибкой  - Орсон Петерсен

Ну а как насчет других юных эскимосов, живущих в этом поселении? Сидят они вечерами в своих иглу, где-то у Полярного моря, и… И ничего мы о них не знаем. Они нам неинтересны. Роль тихонь проста – на их фоне герой должен выделяться. Они все не такие, как он один, и, в силу своего характера, вынуждены ползти тихой сапой по жизни. А вдруг среди них есть способные математики или художники? Никто не дал им возможности узнать это. А сами они, то ли из скромности, то ли из страха, ничего не предприняли. Можно утверждать это наверняка, иначе была бы история и о них. Шиш! Вы не заявляли о себе, вы не требовали, вы застенчивые никчемыши. Выживает сильнейший.

Никогда не любил доказывать, что я стою чего-то. Выпрашивать признание. Продавать себя. Мол, оцените меня, ведь я так хорош. Одно дело концерт – люди просто приходят послушать музыку, и если ты любишь свое дело и умеешь что-то – проблем не будет. Но экзамены или конкурсы – это совсем другое. Ненавижу конкурировать! Нас сталкивают лбами, втягивают в борьбу, где наградой за победу будет их любовь. Идите лесом! Засуньте свою любовь в одно место. Я и другие бедолаги сражаемся между собой за похвалу, соперничаем за возможность занять свободный стул на этом празднике жизни. Некоторые входят в раж и ожесточенно усердствуют, другие, на радость публике, включаются в соревнование с азартом, кто-то не выдерживает и сдается.

Победитель всегда один. Победа. Убеждение силой. Избегание беды. А беда – это все, кроме победы. Поражение. Я, конечно, не против почета и уважения, но не заставляйте меня ублажать ваше могущество, ваше полномочие решать, кто достоин, а кто нет. Лучше я посижу в одиночестве, сочиню что-нибудь. Не понимаю, как я поступил в университет с такими мыслями. Но, правда, не доучился – видимо, разочарование достигло своего пика. Ведь и там приходилось конкурировать, включаться в борьбу за оценки, за расположение педагогов. Не будешь им нравиться – свободен. И снова ты зависишь от чужих симпатий. Общество многое теряет, задвигая молчунов. Хотя, что оно может, когда в дело вступают инстинкты. Такова жизнь. Тут уж сам решай, на что ты готов, чтобы преуспеть.

Мы с Эриком предпочли проторенным тропинкам свой путь. Самовыражение вместо угождения. Углубленные поиски нового вместо стремления построить карьеру. Исследование. Эксперимент. Полная независимость от чужого мнения. Хотите любите нас, хотите – нет. Нам плевать! Это был наш способ вести дела, наши условия работы. Мы играли по своим правилам. Как ни странно, наша стратегия приносила успех. Это было по-настоящему чудесно. Действительно. Наяву. Я верну себе это право, хватит с меня!» – рассуждал Эмиль.

Его настроение быстро менялось. Он то воодушевлялся на бой, то чувствовал бессилие, то радовался предстоящему приключению, то испытывал смятение. Эмиль осознавал, что что-то не так с его эмоциональным состоянием, и связывал это с волнением. Он ориентировался на взрослый опыт и забывал, что тело, в котором он пребывал, претерпевало активные изменения. Формировался скелет, нервная система, происходили и другие внутренние процессы. Перепады настроений были неизбежны.

Автомобиль подъехал к воротам Дома музыки – величественного здания, напоминающего классические французские средневековые замки, с их обилием всевозможных башенок, разнообразием окон, множеством выступов и богатством отделки. У дверей здания, некогда служившего дворцом великого князя Алексея Александровича, толпился народ. Десятки детей в сопровождении старших родственников и педагогов ждали приглашения войти в помещение. Они съехались в Санкт-Петербург из разных уголков страны, чтобы принять участие в конкурсе «Река талантов». Ко входу стягивались и зрители предстоящего концерта.

– Пойду вперед. Найду организаторов, узнаю что к чему.

Протиснувшись сквозь толпу, Ян скрылся за массивными резными дверями дворца. Эмиль и Алена остановились у забора, чуть в стороне от скопления людей. Не говоря ни слова, Алена протянула брату открытую ладонь. Эмиль взял сестру за руку.

– У тебя холодные руки. Замерзла?

– Они у меня всегда холодные. Даже в жару. А сейчас я еще и нервничаю. Сколько же здесь детей? Человек пятьдесят, не меньше. И каждый, надо полагать, талантлив. Ты собираешься всех одолеть?

– Такой план.

– Мне кажется, я переживаю больше тебя. Совсем не волнуешься?

– Еще как волнуюсь, но это дополнительная энергия. Главное, обуздать ее. Я справлюсь!

– Ты, конечно…

Из здания на крыльцо вышла представительница организаторов конкурса и пригласила всех войти в помещение.

В оформлении внутреннего убранства дворца переплетались различные стили и направления: рококо, ренессанс, барокко, ориентальный стиль. Юные участники конкурса и их сопровождающие ожидали начала концерта в просторной Фламандской гостиной, украшенной дубовыми филенчатыми панелями и живописными полотнами. В помещении стоял галдеж. Голоса людей перемешивались с беспорядочными звуками струнных и духовых инструментов, усиливая какофонию.

Эмиль и Алена молча стояли у стены зала. Времянкин оценивающе разглядывал конкурсантов, пытаясь по внешнему виду и уровню самоконтроля определить сильнейших соперников. Дети постепенно заражались друг от друга состоянием мандража. Многие с трудом справлялись с эмоциями: кто-то плакал, кто-то судорожно разминался, кто-то пребывал в ступоре, кто-то, не находя себе места, лихорадочно бродил по залу. Эмиль внимательно подмечал все признаки нервозности, и мало-помалу уверенность в собственных силах крепла в нем. Он знал, что делать с волнением. Он был спокоен, и это спокойствие являлось его неоспоримым преимуществом.

Переводя взгляд с одного участника на другого, он вдруг остановился на девочке лет восьми, разместившейся на изящном канапе в противоположном конце зала. На ней было пышное бордовое платье. Белый ободок наушников придавливал тупей рыжих волос. Было в ней что-то, что отличало ее от остальных участников. Она сидела вальяжно, откинувшись к стене. Ее ступни, обутые в белые туфли, покачивались в воздухе, очевидно, в такт музыке, которая звучала в наушниках. Она жевала жвачку и надувала большие пузыри. Пузыри лопались, покрывая подбородок и кончик носа девочки зелеными лоскутами. Она ловко, при помощи языка, отлепляла резинку от лица, возвращала ее в рот, жевала и надувала очередной флуоресцентный шар. Девочка не озиралась по сторонам, как многие другие дети. Она спокойно разглядывала какие-то картинки в буклете.

«А вот она уверена в себе. Похоже, совсем не волнуется. Интересно, на чем она играет?» – думал Эмиль. Он обратил внимание на странного вида мужчину и женщину, между которыми сидела девочка. На вид им было лет по сорок, и они были абсолютно одинаково одеты: оба в джинсах, белых кроссовках и коротких черных кожаных куртках с подплечниками. Глаза обоих скрывали солнцезащитные очки классической формы. У женщины было пепельное каре с начесанной челкой. Она сидела, сунув руки в карманы куртки. Мужчина был крупным, с массивным усатым лицом и седоватой стрижкой-площадкой. У него на коленях лежал черный скрипичный футляр. Мужчина придерживал его своими огромными ладонями. В его руках кофр выглядел крохотным. В целом эта парочка смотрелась так, словно прибыла из конца восьмидесятых двадцатого столетия, и больше напоминала телохранителей, нежели сопереживающих опекунов. Они бесстрастно смотрели прямо перед собой и тоже жевали жвачки, надувая пузыри. «Телохранители», – подумал Эмиль. К странной троице, прихрамывая, подошел щуплый мужчина с загипсованной ногой. В руках он держал какие-то бумаги. Мужчина встал напротив девочки и начал говорить что-то, обращаясь только к ней. Она спустила наушники на шею и, не меняя расслабленной позы, продолжая активно жевать, слушала, что он говорит. Складывалось впечатление, что девочка не испытывает никакого уважения к этому человеку. Он словно отчитывался перед ней, как перед большим боссом. При этом «восьмидесятники» никак не реагировали на мужчину с гипсом. «Точно телохранители», – заключил Времянкин.